Неточные совпадения
«Избави Бог, Парашенька,
Ты в Питер не ходи!
Такие есть чиновники,
Ты день у них кухаркою,
А ночь у них сударкою —
Так это наплевать!»
«Куда ты скачешь, Саввушка?»
(Кричит священник сотскому
Верхом, с казенной бляхою.)
— В Кузьминское скачу
За становым. Оказия:
Там впереди
крестьянинаУбили… — «Эх!.. грехи...
И тут настала каторга
Корёжскому
крестьянину —
До нитки разорил!
А драл… как сам Шалашников!
Да тот был прост; накинется
Со всей воинской силою,
Подумаешь:
убьет!
А деньги сунь, отвалится,
Ни дать ни взять раздувшийся
В собачьем ухе клещ.
У немца — хватка мертвая:
Пока не пустит по миру,
Не отойдя сосет!
Не по согласью ли
С
крестьянином Савелием
Убила ты дитя?..»
Владычица! что вздумали!
Некрасов воспел
крестьянина, который
убил 40 медведей, а здесь были братья Пятышкины и Мякишевы, из которых каждый в одиночку
убил более 70 медведей.
С матерью он как-то поладил, а
крестьян сам обвинил в намерении его
убить, не приводя, впрочем, никаких серьезных доказательств.
Затем следует Вторая Падь, в которой шесть дворов. Тут у одного зажиточного старика
крестьянина из ссыльных живет в сожительницах старуха, девушка Ульяна. Когда-то, очень давно, она
убила своего ребенка и зарыла его в землю, на суде же говорила, что ребенка она не
убила, а закопала его живым, — этак, думала, скорей оправдают; суд приговорил ее на 20 лет. Рассказывая мне об этом, Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и спросила: «Капустки кисленькой не купите ли?»
Некий Вукол Попов,
крестьянин, застал свою жену с отцом, размахнулся и
убил старика.
Много он неповинных душ погубил, и делом, и словом, и помышлением — всячески
убивал, и
крестьян своих до нитки разорил.
Искали его, искали, даже на
крестьян думали, не
убили ли, мол, своего барина.
«До сведения моего дошло, что в деревне Вытегре
крестьянин Парфен Ермолаев
убил жену, и преступление это местною полициею совершенно закрыто, а потому предписываю вашему высокоблагородию немедленно отправиться в деревню Вытегру и произвести строжайшее о том исследование. Дело сие передано уже на рассмотрение уездного суда».
Когда мать услыхала это слово, она в молчаливом испуге уставилась в лицо барышни. Она слышала, что социалисты
убили царя. Это было во дни ее молодости; тогда говорили, что помещики, желая отомстить царю за то, что он освободил
крестьян, дали зарок не стричь себе волос до поры, пока они не
убьют его, за это их и назвали социалистами. И теперь она не могла понять — почему же социалист сын ее и товарищи его?
Господские
крестьяне взбунтовались; иноверцы и новокрещеные стали
убивать русских священников.
Романы рисовали Генриха IV добрым человеком, близким своему народу; ясный, как солнце, он внушал мне убеждение, что Франция — прекраснейшая страна всей земли, страна рыцарей, одинаково благородных в мантии короля и одежде
крестьянина: Анис Питу такой же рыцарь, как и д’Артаньян. Когда Генриха
убили, я угрюмо заплакал и заскрипел зубами от ненависти к Равальяку. Этот король почти всегда являлся главным героем моих рассказов кочегару, и мне казалось, что Яков тоже полюбил Францию и «Хенрика».
— Да-с; это прекрасно, что бунтов должно ждать, но тогда надо их поискуснее делать: надо было так делать, чтобы действительно
крестьяне убили.
«Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! — думал он. — Какая каторжная, наглая смелость и какой расчет! Он шел
убить человека при двух свидетелях и не боялся, да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он
убил его как злодей, а не по правилам дуэли? Да первый же Висленев скажет, что я вру! А к этому же всему еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом возмущал его
крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!»
Все эти люди находятся в получасе езды от того места, где они, для того чтобы доставить богатому малому ненужные ему 3000, отнятые им у целого общества голодных
крестьян, могут быть вынуждены начать делать дела самые ужасные, какие только можно себе представить, могут начать
убивать или истязать так же, как в Орле, невинных людей, своих братьев, и они спокойно приближаются к тому месту и времени, где и когда это может начаться.
Ведь если бы не было этих людей, готовых по воле тех, кому они подчиняются, истязать,
убивать того, кого велят, никто никогда не решился бы утверждать то, что с уверенностью утверждают все неработающие землевладельцы, а именно, что земля, окружающая мрущих от безземелья
крестьян, есть собственность человека, не работающего на ней, и что мошеннически собранные хлебные запасы должны храниться в целости среди умирающего с голода населения, потому что купцу нужны барыши и т. п.
Спросите об этом и тех, которые, как помещик, затеяли дело, и тех, которые, как судьи, постановили, хотя и формально законное, но явно несправедливое решение, и тех, которые предписали исполнение решения, и тех, которые, как солдаты, городовые и
крестьяне, своими руками будут исполнять эти дела: бить и
убивать своих братьев, — все они, и подстрекатели, и пособники, и исполнители, и попустители этих преступлений, все скажут в сущности одно и то же.
Люди эти стараются не видеть того, что они пользуются теми преимуществами, которыми они пользуются, всегда только вследствие того же самого, вследствие чего теперь будут принуждены
крестьяне, вырастившие лес и крайне нуждающиеся в нем, отдать его не оказавшему никакого участия в его оберегании во время роста и не нуждающемуся в нем богатому помещику, т. е. вследствие того, что если они не отдадут этот лес, их будут бить или
убивать.
Князь взял себе лучшего и пустил его по полю. Горячий конь был! Гости хвалят его стати и быстроту, князь снова скачет, но вдруг в поле выносится
крестьянин на белой лошади и обгоняет коня князя, — обгоняет и… гордо смеётся. Стыдно князю перед гостями!.. Сдвинул он сурово брови, подозвал жестом
крестьянина, и когда тот подъехал к нему, то ударом шашки князь срубил ему голову и выстрелом из револьвера в ухо
убил коня, а потом объявил о своём поступке властям. И его осудили в каторгу…
Дело, таким образом, тянулось еще ровно шесть лет, несмотря на то, что на первом же году следствия были обнаружены все преступления этого изверга в женском образе, было доказано, что Салтыкова замучила и
убила до смерти сто тридцать девять человек своих
крестьян и дворовых, что последних она морила голодом, брила головы и заставляла работать в кандалах, а зимой многих стоять в мороз босых и в одних рубахах.
Толпа надвинулась. Петр Николаич хотел уйти, но его не пускали. Он стал пробиваться. Ружье выстрелило и
убило одного из
крестьян. Сделалась крутая свалка. Петра Николаича смяли. И через пять минут изуродованное тело его стащили в овраг.
Но скоро стали приходить тревожные вести. Жители, бежавшие за город, разобрав в чем дело, с утра уже начали толпиться около спасшихся инвалидов; стали прибывать
крестьяне из соседства и толковать о том, что надо схватить и перевязать мятежников; они не остановились на одних словах, но, применяя слово к делу, вооружились кто чем мог и напали на отделившихся к мстиславльской заставе, четырех
убили, двух ранили, четырех схватили, отвели и сдали караульным солдатам у тюремного замка.
— Генерал! — сказал Мюрат, — известны ли вам поступки ваших казаков? Они стреляют по фуражирам, которых я посылаю в разные стороны; даже
крестьяне ваши при их помощи
убивают наших отдельных гусар.
Убить просто француза — казалось для русского
крестьянина уже делом слишком обыкновенным; все роды смертей, одна другой ужаснее, ожидали несчастных неприятельских солдат, захваченных вооруженными толпами
крестьян, которые, делаясь час от часу отважнее, стали наконец нападать на сильные отряды фуражиров и нередко оставались победителями.
— Да,
Крестьян Иванович, чтоб
убить человека, нравственно
убить человека. Распустили они… я все про моего близкого знакомого говорю…
— Да,
Крестьян Иванович, заплели они сплетню. Замешал свою руку сюда и наш медведь и племянник его, наше нещечко; связались они с старухами, разумеется, и состряпали дело. Как бы вы думали? Что они выдумали, чтоб
убить человека?..
— Да,
Крестьян Иванович, позвольте же мне теперь, говорю, удалиться. Да тут, чтоб уж разом двух воробьев одним камнем
убить, — как срезал молодца-то на бабушках, и обращаюсь к Кларе Олсуфьевне (дело-то было третьего дня у Олсуфья Ивановича), а она только что романс пропела чувствительный, — говорю, дескать, «чувствительно пропеть вы романсы изволили, да только слушают-то вас не от чистого сердца». И намекаю тем ясно, понимаете,
Крестьян Иванович, намекаю тем ясно, что ищут-то теперь не в ней, а подальше…
— Безвинно я томился в узилище, Полуехт Степаныч, — взмолился Арефа, стоя на коленях. —
Крестьяне бунтовали и хотели игумна
убить, а я не причинен… Служил я в своей слободе у попа Мирона и больше ничего не знаю. Весь тут, Полуехт Степаныч, дома нисколько не осталось.
— К моим услугам шведская спичка, употребления которой еще не знают здешние
крестьяне. Употребляют этакие спички только помещики, и то не все.
Убивал, кстати сказать, не один, а минимум трое: двое держали, а третий душил. Кляузов был силен, и убийцы должны были знать это.
Впрочем, отец возил меня несколько раз на охоту за выводками глухих тетеревов, которых тамошний охотник,
крестьянин Егор Филатов, умел находить и поднимать без собаки; но все это было в лесу, и я не успевал поднять ружья, как все тетеревята разлетались в разные стороны, а отец мой и охотник Егор всякий раз, однако, умудрялись как-то
убивать по нескольку штук; я же только один раз
убил глухого тетеревенка, имевшего глупость сесть на дерево.
В торговом отношении, на провозглашение трудолюбивым ремесленникам и всем
крестьянам не последовало никакого ответа. Трудолюбивых ремесленников не было, а
крестьяне ловили тех комиссаров, которые слишком далеко заезжали с этим провозглашением, и
убивали их.